- Кого это жаль, матушка? - спросила тетушка прерывающимся голосом.

- Да Владимира Андреевича! Не знаю, отчего, но смотреть на него без слез не могу...

- Уж лучше бы, матушка, пожалела обо мне; - вишь, он и не думает больную тетку навестить...

Не знаю, что отвечал я на упрек тетушки, который был не последний. Наконец, она несколько успокоилась.

- Я ведь это, батюшка, только так говорю, оттого, что тебя люблю; вот и с Софьюшкой об тебе часто толковали...

- Ах, тетушка! Зачем вы говорите неправду? У нас и помина о братце не было...

- Так! так-таки! - вскричала тетушка с гневом, - таки брякнула свое! Не посетуй, батюшка, за нашу простоту; хотела было тебе комплимент сказать, да вишь, у меня учительша какая проявилась; лучше бы, матушка, больше о другом заботилась...- И полились упреки на бедную девушку.

Я заметил, что характер тетушки от болезни очень переменился; она всем скучала, на все досадовала; особенно без пощады бранила добрую Софью: все было не так, все мало о ней заботились, все мало ее понимали; она жестоко мне на Софью жаловалась, потом от нее переходила к своим родным, знакомым никому не было пощады; она с удивительною точностию вспоминала все свои неприятности в жизни, всех обвиняла и на все роптала, и опять все свои упреки сводила на Софью.

Я молча смотрел на эту несчастную девушку, которая с ангельским смирением выслушивала старуху, а между тем внимательно смотрела, чем бы услужить ей. Я старался моим взором проникнуть эту невидимую связь, которая соединяла меня с Софьею, перенести мою душу в ее сердце, - но тщетно: передо мною была лишь обыкновенная девушка, в белом платье, с стаканом в руках.

Когда тетушка устала говорить, я сказал Софье почти шепотом: "Так вы очень обо мне жалеете?"

- Да! Очень жалею и не знаю, отчего.

- А мне так вас жалко, - сказал я, показывая глазами на тетушку.

- Ничего, - отвечала Софья, - на земле все недолго, и горе, и радость; умрем, другое будет...