- Что ты там страхи-то говоришь, - вскричала тетушка, вслушавшись в последние слова. - Вот уж, батюшка, могу сказать, утешница. Чем бы больного человека развлечь, развеселить, а она нет-нет да о смерти заговорит. Что, ты хочешь намекнуть, чтобы я тебя в духовной-то не забыла, что ли? В гроб хочешь поскорее свести? Экая корыстолюбивая! Так нет, мать моя, еще тебя переживу...
Софья спокойно посмотрела в глаза старухе и сказала: "Тетушка! Вы говорите неправду..."
Тетушка вышла из себя: "Как неправду? Так ты собираешься меня похоронить... Ну, скажите, батюшка, выносимо ли это? Вот какую змею я у себя пригрела".
В окружающих прислужницах я заметил явное не удовольствие; доходили до меня слова: "Злая! Недобрая! Уморить хочет!"
Тщетно хотел я уверить тетушку, что она приняла Софьины слова в другом смысле: я только еще более раздражал ее. Наконец, решился уйти; Софья провожала меня.
- Зачем вы вводите тетушку в досаду? - сказал я кузине.
- Ничего, немножко на меня прогневается, а все о смерти подумает; это ей хорошо...
- Непонятное существо! - вскричал я, - научи и меня умереть! Софья посмотрела на меня с удивлением.
- Я сама не знаю; впрочем, кто хочет учиться, тот уж вполовину выучен.
- Что ты хочешь сказать этим?..
- Ничего! Так у меня в книжке записано...
В это время раздался колокольчик: "Тетушка меня кличет, - проговорила Софья, - видите, я угадала; теперь гнев прошел, теперь она будет плакать, а плакать хорошо, очень хорошо, особливо когда не знаешь, о чем плачешь".
С сими словами она скрылась.
Я возвратился домой в глубокой думе, бросился в кресла и старался отдать себе отчет в моем положении. То Софья представлялась мне в виде какого-то таинственного, доброго существа, которое хранит меня, которого каждое слово имеет смысл глубокий, связанный с моим существованием, то я начинал смеяться над собою, вспоминал, что к мысли о Софье воображение примешивало читанное мною в старинных легендах; что она была просто девушка добрая, но очень обыкновенная, которая кстати и некстати любила повторять самые ребяческие сентенции; эти сентенции потому только, вероятно, поражали меня, что в движении сильных, положительных мыслей нашего века они были забыты и казались новыми, как готическая мебель в наших гостиных.