- Вряд ли на вате. Сейчас больше в ходу поролон. - Между прочим, сказала Рябова, - говорят, все эти поролоны вредны для нашего организма. Я, например, перестала носить нейлоновое белье - у меня от него происходят разные женские отклонения...

- Галя! - позвала Анна Григорьевна. - Сбегай, пожалуйста, за ножницами, надо распороть кресла.

Галя побежала в подвал, в мастерскую мужа-художника, он нагнал ее и велел: - Переодень платье. Выпялилась, как на праздник. - Петенька, сказала Галя, - это же старенькое, три года назад куплено... - Все сиськи наружу. Я сказал - переодень! Он отобрал у нее ножницы и, вернувшись во двор, стал кромсать обивку кресла.

Костер все еще не разжигали, хотя куча порубанных стульев была уже изрядной. Неподалеку стоял, накренившись в снег, нетронутый буфет. В зеркалах двух его створок стеклилось сейчас холодное зимнее небо и верхушки далеких сосен.

Киномеханик Костя, вспотевший от непривычно яростной работы, снял с головы меховую шапку и отер ею пот с лица.

- Анна Григорьевна, - сказал Костя, - давайте я хоть зеркала отвинчу. Вы посмотритесь в них...

К буфету шагнула Рябова и посмотрелась. В зеркале окантовалась до пояса молодая женщина с широким плоским лицом, румяная, старательно мелкозавитая. - Зеркало качественное, - подтвердила Рябова. Она понравилась себе и даже взбила рукой прическу. Незамужнее тридцатилетнее сердце учительницы сохло, и всю свою загустевшую от одиночества страсть Рябова оглушала общественной работой.

- Зеркало качественное, - еще раз установила она и отошла в сторону.

Анна Григорьевна тихо сказала: - Греха-то большого не будет, если мы их снимем. - Как хотите. Я лично не могу взять на себя такую ответственность.

- Долго вы там будете совещаться? - заорал кладовщик. - У меня поросенок с утра не кормленный...

Выручил художник. Кресла уже были вспороты, он подошел к буфету, тоже посмотрелся в зеркало, поправил на голове велюровую шляпу.