Каргин ожидал, что где-то сравнительно недалеко увидит костры и сидящих вокруг них партизан. Или землянки, похожие на те, которые они сами покинули двое суток назад. Но Стригаленок вывел его на лесную дорогу, на которой еле угадывался санный след, и молодцевато свистнул. Через несколько минут откуда-то из леса донеслось лошадиное пофыркивание, а еще немного погодя появились и двое саней-розвальней.

— Прошу в передние, товарищ Каргин, — опять козырнул Стригаленок и уже совершенно другим тоном — тоном строгого, даже беспощадного начальника: — Доставишь, Спиридон, товарища Каргина точно в штаб. Лично проверю!

Чего угодно ждал Каргин, но только не того, что в санях-розвальнях поедет по вражеским тылам. Однако сумел скрыть свое удивление, сидел в санях будто бы равнодушный к тому, что видели глаза. А они намертво схватили, что Спиридон беспечно положил свой карабин в сани, что не сделал даже малейшей попытки хоть что-то узнать о тех людях, которых вез. Невольно пришло в голову: Спиридон уверен в безопасности пути, по которому едет, ему не впервой выполнять такое поручение. И подумалось: насколько же велик этот партизанский край, если они какой час по нему едут, а конца пути не видно? Насколько же сильны здешние партизаны, если полными хозяевами себя на этой земле чувствуют?

Хотя зачем сравнивать несравнимое? Ведь у него, Каргина, когда он в прошлом году партизанить начал, в подчинения и было-то всего три человека — Григорий, Павел и Юрка; да в придачу — полуживой от ран Василий Иванович, батальонный комиссар. И ни оружия, ни базы, заранее подготовленных. Это уже потом Федор Сазонов, бежавший из фашистского плена, примкнул и Витька-полицай с Афоней объявились…

Если с точки зрения военной науки рассматривать, разве это настоящая сила? Но они и ее, кажись, на полную мощь использовали, не давали фашистам на перинах нежиться!..

Но еще больше удивился и обрадовался Каргин, когда их маленький обоз оказался в улице какой-то деревни. Велика ли она — этого не успел узнать (сани остановились у третьего от околицы дома). Да и не это было главным для него сейчас: его переполняло торжеством сознание того, что и в глубоком немецком тылу есть по-настоящему свободная советская земля, где в деревнях люди открыто живут по советским законам.