Он почувствовал, что не один за столиком, и поднял от учебника глаза. Буфетчица сидела напротив и смотрела на него встревоженно.

— Поздно, — сказала она.

Мальчик огляделся. Зал был пуст. Грустно стояли на столах грязные чашки, вазочки из-под мороженого, фужеры и бутылки. Окурок дымился в пепельнице на столе у окна, подымался к потолку синеватый дымок. За окном была ночь. Часы над буфетом показывали без четверти десять.

— В десять закрываемся, — сказала буфетчица.

Ваня кивнул. Буфетчица смотрела, как он заталкивает в сумку учебник, тетрадку, ручку.

— У тебя все в порядке?

— Да.

— Поздно уже.

— Угу.

— Уроки делал?

— Да.

— Лучше бы дома. Точно все нормально? Ничего не случилось?

— Все нормально.

— В каком классе учишься?

— В восьмом.

— У меня сын в девятый перешел.

Она еще хотела что-то сказать, наверно, про сына. Но промолчала. Смотрела мальчику вслед, пока он шел до двери, по каменному полу, и наконец исчез за дверью.

«Ничего, — сказал мальчик сам себе, — ничего страшного».

Он шел глухой безлюдной улицей. Иногда за темными кустами проезжала машина. У мальчика было пусто на душе. Он думал идти, пока идут ноги. Он уговаривал себя, что интересно пробираться неизвестной улицей в незнакомом городе, не представляя, что ждет впереди, на следующем шаге.

Улица вывела его на пустынный перекресток, над которым горел желтый огонь светофора. И мальчик откуда-то знал, что этот огонь не разрешающий и не запрещающий — предупреждающий: можешь идти. Но есть опасность.

Он перешел перекресток наискосок, по самой длинной линии. Все дороги, сбегавшиеся к перекрестку, были пустынны.

Я один остался во всем городе, — подумал мальчик.

Вдруг он услышал музыку. И она показалась ему знакомой. Но не так, как математика, не так, как значение желтого сигнала.