Пять стодолларовых купюр веером легли на стол. Цена душевного спокойствия этой женщины.

– Сегодня, хорошо?

– Почему именно сегодня?

– А зачем тянуть? – И еще одна улыбка, ослепительная, как вспышка ядерной бомбы. Улыбка, говорившая: «Ну, перестань ломаться. Мы же так хорошо понимаем друг друга».

– Сегодня так сегодня, – постарался я сказать как можно холоднее. Но ее мягкое «Спасибо», прошуршавшее, словно взмах ангельского крыла, растопило мой холод.

Плавный взмах ресниц, и мой разгром был завершен. Хуже всего, что она знала об этом.

Мы вышли из кухни в прихожую. Когда Алена надела сапоги, то оказалась выше меня ростом. Ей это показалось забавным, мне – естественным.

С того места, где она стояла, моя маленькая квартирка просматривалась почти целиком.

– Как у вас много книг, – сказала она. – Это так необычно по нынешним временам.

– Это все декорация, чтобы выглядеть умным, – ответил я. – На самом деле я даже читать не умею, а вместо подписи ставлю крестик.

– Ну что вы все время стараетесь выглядеть хуже, чем вы есть? – с ласковой укоризной произнесла Алена. – Это даже не остроумно, Константин.

– Мама говорила, что Жванецкого из меня не получится.

– Вы мне все равно нравитесь. До вечера. – Легкий прощальный поцелуй в щеку как завершение беседы. Как разряд электричества, сотрясший тело.

Я подал ей шубу, и она ушла. Я захлопнул за ней дверь, закрылся на все замки и навесил цепочку. Так мне хотелось выйти вместе с ней.

Потом я прошел на кухню, откупорил новую бутылку портвейна и выпил прямо из горлышка. Лучше мне не стало. Алены уже не было в квартире, но запах...

Я встал на кухонный табурет и открыл форточку, чтобы морозный воздух продезинфицировал отравленную атмосферу квартиры.