Снова слышны пьяные голоса подростков и бренчание гитары.

ВЕНИАМИН АЛЕКСАНДРОВИЧ. ( кричит ) Прекратите осквернять память! Прекратите! ( Ходит по комнате. Бросает костыли и валится на диван.) Не могу я, не могу я больше этого выносить... Они считают меня никчемным человеком, а я ведь не такой... Я жизнь прожил свою достойно... И вовсе я не никчемный... Наоборот, кчемный! Я любил... Пусть не был любим, но я любил... Эх, Елена Сергеевна, Елена Сергеевна... Тяжело-то как быть все время одному... Ты в магазин ушла, а я здесь сижу, как в камере точно тюремной. Иногда ты только часы мне скрашивала своими редкими посещениями...Да с каждым разом все реже и реже... Ну, конечно, старик я уже совсем... Что с меня взять? Сдается мне, что она уже не верется... А я так долго ждал! ( Встает.) Эх, жизнь моя жестянка! Что там дальше-то? Не помню... Ну, в-общем, слегла она, а он начал еду ей носить в постель. Она в туалет уже даже ходить перестала. И лежала так, как я уже сказал, около года. Анатолию Сергеевичу этому уже житья не стало. Все в доме уже знали, что у него жизнь пыткой стала. Она совсем впала в маразм, а какой ослепительной была женщиной когда-то. Она все, выключилась. Ну и среди престарелых этих она сразу начала, говорят, концерты устраивать, простыни рвать. Она там недолго пробыла - всего три недели. Диагноз нам сообщили - "истощение", кажется. ( Кричит попугай. ВЕНИАМИН АЛЕКСАНДРОВИЧ прислушивается.) Похороны полностью организовал этот Дом престарелых. Даже гроб покупал. А я цветы привез. Букет из десяти белых роз. И потом на памятник сделал звездочку, красненькую такую. На заводе выточил и установил. Но это уже после, на кладбище.