Позже, работая в той же редакции, волей-неволей общаясь по службе и пересекаясь по вечерам в Домжуре и ЦДЛ я вроде даже сблизился с Саньком, узнал как-то, что пишет он вяловато-беспомощные стишки, которые не решается печатать и возможно оттого ещё более яростно и раздраженно набрасывается в печатных откликах на произведения более удачливых стихотворцев.

Жизнь летела стремительно, бывали у меня редкие удачи и куда более частые проколы и неудачи. Оба мы покинули знаменитую газету; я занимался надомной работой, много переводил и ещё больше зализывал душевные раны. Как-то не был я ещё готов к ушатам человеческой подлости, бесконечным интригам и подвохам, хотел отстраниться от водоворотов нечистот, извергаемых завистниками и проходимцами; стал попивать, а спиртное вкупе с неумело затянутой сигаретой уводило меня в безмятежные райские кущи. Санек постоянно служил, на описываемый момент он обретался в газетке, занимавшейся провинциальной литературой, и был весьма недоволен отстранением своего бойкого пера от проблем первостатейной литературы. В моменты наших редких встреч он удивлялся моему добровольному анахоретству, пытался меня подначивать и обязательно выставлял на выпивку. Я пассивно соглашался.

Однажды блаженным летним вечером я встретил Санька на Цветном бульваре. Мне удалось накупить в Лавке писателей (а тогда вожделенного членского билета у меня ещё не было) полную сумку замечательных книг, среди которых были и тома подписных изданий. Истратил, наверное, не меньше пятидесяти рублей. Какие-то деньги ещё оставались. И как черт из табакерки вынырнул Санек и стал по обыкновению жаловаться на жизнь, на начальство, на свою благоверную. Предложил выпить и помахал рваным рублем. После распития бутылки портвейна и повторного хождения в магазин, чтобы с ещё более жарким чувством обсуждать житейские проблемы на соседствующем пустыре, мной овладело философское безразличие к течению времени и утеканию денег, и я безо всякой настороженности отнесся к предложению Санька переместиться в Домжур.