Последний крутой подъем. Мы идем на короткой веревке. Сорваться здесь – значит погибнуть. Вдруг гребень уходит вниз. Кончился подъем, кончились трудности. Мы у цели.

Пазанг сам на себя не похож. Старое, изможденное лицо, тяжелое, свистящее дыхание. Он снимает правую рукавицу:

– Поздравляю, начальник!

Я произношу, задыхаясь, ответное приветствие, которое впоследствии стало у нас традиционным:

– Твоя вершина!

И жму ему руку.

Тишина, полное безветрие… Забыв о холоде, я делаю зарисовки, фотографирую, смотрю на альтиметр – 6000 метров – и вообще выполняю все то, что положено делать серьезному путешественнику. Правда, сейчас все это кажется мне почему-то совсем неважным.

– Назовем ее Пазанг-Пик, – говорю я и ударяю ледорубом о камень.

– Благодарю, начальник.

Я ложусь на спину рядом с Пазангом и гляжу в небо. Холод медленно проникает сквозь пух.

– Лучше идти обратно, – предлагает Пазанг.

– Да, лучше идти.

Мы отрываем взор от бездонной голубизны и смотрим на покрытый льдом острый гребень – звено, которое связывает нас с лагерем, долиной, жизнью. Осторожно делаем первые нерешительные шаги. Но снежный покров достаточно глубок.

Последнее трудное место… Я страхую Пазанга. Медленно скользит в моих руках веревка. Пазанг идет настолько уверенно, что мне не надо ее натягивать. Внизу простирается океан ледников и пиков. Скользящая веревка, словно струйка песка в песочных часах, – символ времени, которого не задержать, не вернуть… Я стою по колено в снегу, на мои глаза набегают слезы и в то же время я улыбаюсь.

Душу заполняет грусть, смешанная со счастьем.

Иду за Пазангом. Скоро мы вне опасности, страховка уже не нужна.

Пазанг видит мои влажные глаза.

– Устал? Сегодня трудный день.

– Да, очень трудный. Зато очень красивый.

– Очень красивый.