Прокоп наморщил лоб, стараясь что-то припомнить.

- Я знаю, - озабоченно сказал он, помолчав. - Слушай, надо, чтобы кто-нибудь бросил эту баночку в воду. Чтоб не взорвалась.

- Не беспокойся. И не разговаривай.

- А... я, пожалуй, могу сидеть. Тебе не тяжело?

- Нет, лежи, лежи.

- ...А у тебя осталась моя тетрадка по химии, - вдруг вспомнил Прокоп.

- Да, да, я отдам. А теперь - лежи смирно, слышишь?

- Ох, какая у меня тяжелая голова...

Тем временем наемный экипаж громыхал вверх по Ечной улице. Томеш, негромко насвистывая какую-то мелодию, поглядывал в окно. Прокоп дышал хрипло, с еле слышным стоном. Туман оседал влагой на тротуары, его слизкая сырость проникала даже под пальто. Было темно и безлюдно.

- Сейчас приедем, - громко произнес Томеш.

Экипаж быстрее задребезжал по площади и завернул направо.

- Погоди, Прокоп, - можешь пройти несколько шагов? Я помогу...

Томеш с трудом втащил своего гостя на третий этаж. А Прокопу казалось, что он совсем легкий, невесомый, и он позволил чуть ли не нести себя по лестнице; но Томеш совсем запыхался, он то и дело вытирал пот.

- Правда, я как перышко? - удивился Прокоп.

- Как бы не так, - буркнул Томеш, еле переводя дух, и отпер свою дверь.

Пока Томеш раздевал его, Прокоп чувствовал себя совсем малым ребенком.

- Моя мамочка... - начал он что-то рассказывать. - Когда моя мамочка, а это уже... это было давно... папа сидел за столом, а мамочка уносила меня в кроватку - слышишь?

Наконец Прокоп в постели, одеяло натянуто до подбородка, но зубы все еще стучат от озноба; он смотрит, как Томеш торопливо растапливает печку.

От жалости к себе и от слабости растроганный Прокоп чуть не плакал и без конца лепетал что-то; он успокоился, когда на лоб ему положили холодный компресс. Тогда он стал молча рассматривать комнату; в ней пахло табаком и женщиной.