- Велика больно власть дана! - сердился один.

- Теснят народ и знать ничего не желают, - перебивал Другой.

- Зазнались! - добавил третий. - Ни суда на них, ни управы!

- Жертвы наши разграбили, а мы-то сдуру несли денежки-то. А они по карманам.

- Денежки наши - турлы!.. Фью!

- А полиция? Житья нет! Что захочет, то и ломит без меры, без толку: штрафует, орет, придирается.

- Пристав у нас был - этакое животное!

- А наш-то пристав: намедни так на меня и хрипит, так и топочет ногами.

- А моего дворника из Москвы выслал. Спрашивается:

за что?

- Зазнались! Пора бы им кулаки-то сшибить!

- Только себе морды отращивают, окаянные!

- Всех их к чертовой матери!

Говорили и кричали все разом, и чем больше шумели, тем больше разгорячались. Бранили войну, бранили какихто мошенников, роптали на налоги и ругали полицию. Настроение слагалось не в пользу оратора. Напрасно пытался он перейти снова к речи, напрасно кричали сыщики про жидов и студентов, и напрасно махал руками Воронов, призывая к порядку.

- Почтенное собрание!.. Почтенное собрание!.. - надрывался он, обливаясь холодным потом. - Вы не про то!

Тише! Не про это речь! Подождите!.. Почтенное собрание!

Но страсти разгорелись, и им уже не было удержа.

- Минин! Спасайте! - бросился, наконец, Воронов чуть не со слезами к Красавицыну. - Лезьте на стол. Кричите им что-нибудь!

Красавицын точно ждал этого. Ловко занес он на стол ногу и вдруг вырос над всем обществом с раскинутыми врозь руками.

- Народ православный! - гаркнул он во весь голос.

Неожиданность удалась. Все повернули глаза к новому

оратору и притихли, тем более что привезенный им молодец успел кое-кого пырнуть пальцами под ребра и сказать:

"Гляди! гляди!"

- Народ православный! - повторил Красавицын, не зная, что говорить дальше; сердце его колотилось, кровь стучала в виски.