Со стальным звоном лопнула нервюра на левом крыле. Аппарат летел на высоте семидесяти метров. Он качнулся, и тут же лопнула нервюра на правом. Макарий отпустил ручку управления, и биплан стал снижаться. Лопнула еще одна нервюра. Нижнее крыло прогнулось. Вот-вот аппарат должен был развалиться. Макарий глядел на серо-зеленое летное поле, красные крыши домов, речку, укрытую в ивняке. Отпустил ручку сильнее. Сверху земля не казалась твердой, но он знал, что она твердая и убьет его. А страха еще не было. Аппарат летел, трещал мотор за спиной. Все смешалось - опасность, надежда, раскаяние.

В нескольких метрах над полем биплан стал разваливаться на куски. "Падаю", - подумал Макарий.

В последнюю минуту он увидел родной угол и белесый шелк ковыля на казачьей стороне.

Он должен был погибнуть, но судьбе было угодно сохранить до поры до времени жизнь юному авиатору. Возможно, ему представлялся шанс жениться, чтобы отдать должное физической природе, оставить после себя ребенка, а уж потом делать с собой, что вздумается.

Макарий возродился, были сломаны правая нога и четыре ребра, и появился страх. Когда он атеррировал, а попросту говоря гробанулся на землю, никакого страха тогда не было, словно он в падении оторвался от сего чувства.

А теперь, поезд вез его на юг, к домашним божествам, по которым он соскучился в северной столице и с которыми сейчас ждал встречи.

По мере приближения к югу лесов становилось меньше, и начинали проглядывать степные просторные черты. Хлебные нивы уже почти все стояли скошенными, ярко блестели стерней на солнце. Лишь изредка попадались запоздавшие мужики, косившие хлеб косами, по-южному. Макарий Игнатенков возвращался в поселок Дмитриевский Таганрогского округа области Войска Донского, к отцу и матери. Родители мечтали видеть его университантом, благо до Новороссийского университета в Одессе было не так уж и далеко.