Но он предпочел Петербургский горный институт, да и оттуда ушел на авиационный завод "Первого Российского Товарищества воздухоплавания Щетинина и К" рабочим в сборный цех. При заводе была авиационная школа, куда он записался учеником. Домой не сообщал, зная, что, если сообщит, могут даже и от дома отлучить. И вот пока что долетался. Вагон качает. Под полом непрерывно стучит, гремит. Кажется, вот-вот завалится. В купе еще трое мужчин. Вид у них солидный, и разговоры тоже солидные: кто лучше - русские промышленники, иностранцы или евреи? Старый горный инженер с красным лицом и седыми висками говорит, что лучше всего иметь дело с евреем: этот, кроме процента за свою ссуду, ни на что не претендует, зато наш брат три шкуры с тебя сдерет и еще заставит у себя в ногах валяться, чтобы насладиться властью.

- Вот твердили: Русская Америка, да не вышло здесь Америки - кругом родимая азиатчина! - Инженер, по-видимому, от этих слов получал какое-то горькое удовольствие.

Священник и молодой казачий офицер думали по-другому, стали упрекать горняка в отсутствии патриотизма.

- Мы слишком смиренны в мыслях о народном своем достоинстве, - заявил священник.

- С Петра Великого не смеем поставить русского хотя бы вровень с каким-нибудь Джоном, а ведь жестоко с ними соперничаем, - ответил ему инженер.

Получалось, что священник был на его стороне и осуждал отечественные порядки.

Хорунжий не дал священнику уточнить насчет Петра Великого и, улыбаясь дерзкой улыбкой, блестя белыми зубами из-под черных усов, высказался в пользу культурных иностранных промышленников, с которыми лично знаком, ибо часть имения его батюшки арендовалась ими под шахторазработки.

Это известие произвело на попутчиков не очень хорошее впечатление: он помещик, представитель феодального сословия, а они безземельные труженики, может быть, даже прогрессисты.