Когда служащий вышел, в дверь поскрёбся Селёдкин.
- Я же говорил, Прохор Филиппович, - зам, скроив озабоченную мину, заглянул в лицо руководителя, пытаясь определить, какое впечатление произвёл рассказ свидетеля. - Надо бы распоряжение по линии, и в милицию отписать, и ещё…
При слове «ещё», Селёдкин немного наклонил голову вправо, подразумевая, очевидно, маленький неприметный особняк в самом центре города. Но здесь он переборщил или, как выражался в таких случаях Прохор Филиппович - заврался. Сообщать что-либо туда! Не-ет, дудки…
- Болтуны, балаболы!
Вообще, главный по общественному транспорту сердился так, для вида. Он был рад, что всё решилось просто и скоро, происшествие оказалось обыкновенной сплетней, а определения, приведённые им во множественном числе, относились исключительно к подхалиму-заместителю. Понимая это, Селёдкин заюлил.
- Я клянусь вам, Прохор Филиппович, как порядочный человек, - порядочный человек сделал честные глаза, - Старый пень крутит, фигурировать не хочет. Вагоновожатая Степанова на работу не вышла, и Зубкова, кондукторша, тоже. Увольняются! Лучше, дескать, на биржу.
- Увольняются, говоришь? - Прохор Филиппович вспомнил слёзы свояченицы, потом неприметный особняк в центре города и опять помрачнел, перо зло заскрипело по бумаге. - Что у нас в чернильницах, вечно зоосад! А ты, Селёдкин, где письмо Наркомфина?! Что вы тут, ошалели все, что ли!
«Увольняются… Увольняются…» - ГПОТ откинулся на спинку стула, ручка с блестящими перламутровыми крылышками покатилась по столу.