В кабинет позвали кондуктора злополучного маршрута - Егора Трофимовича Васькина, который знал как никто другой и шёпотом рассказывал знако­мым о бедламе, творящемся с субботы на линии.

Тогда, бубня привычное, «билетики берём, граж­дане» и брякая медяками, он оторвал желтоватый ку­сочек бумаги от второй катушки, протянув его комсо- молочке, с припудренными прыщиками на круглом подбородке и на удивление развитыми (здесь Трофи- мыч показывал руками перед собой) формами. В этот момент трамвай, подбросив пассажиров и дребезжа, вылетел на площадь «Всеобщего равенства трудящих­ся», именуемую в народе «Институтской», из-за распо­ложенного на её углу закрытого научного учреждения. Кондуктор, наизусть знавший все повороты, оглянулся на миг, поймал рукой петлю, а когда вернул голову в прежнее положение, рядом стояла та же комсомолка, но… абсолютно голая. Всё поплыло, перемешалось; рыжий, густо заросший волосами, разлохмаченный девичий лобок; испуганные глаза; на месте исчезнув­ших заодно с одеждой полных полушарий, пара при­пухших на рёбрах и остро торчащих смуглых «пы- прышка» (выговаривая это слово кондуктор кривясь сплёвывал, прижимая к груди два кукиша). Уткнулся было старик от срама в окно, да узнал в стекле, меж обнажённых тел, собственное своё отражение…

На остановке пассажиры с пунцовыми лицами сыпали из вагона, как горох. Впереди, бежала комсо­молка в матроске, всё ещё закрывая, вновь, мистиче­ским образом, наполнившуюся объёмом кофточку, ла­донями. Немолодой, лысый гражданин, в чесучовой паре, отдавший в жертвенном порыве портфель груз­ной брюнетке, теперь, также держась за сердце и при­падая на ногу, пытался догнать беглянку:

-    Зина, котик, документы! Зина…

-    Вы низкий человек, Платон Сергеевич, - рыдала «котик», то и дело попадая острым каблучком в стыки булыжной мостовой, но упрямо, не убавляя рыси, и не выпуская своего трофея. - Я мужу пожалуюсь…

Однако, описывать подобное начальству!.. Ста- рик-Васькин и так жалел, что «разболтался» с заме­стителем, а уж с Прохором-то Филипповичем… Нет, кондуктор был калач тёртый. Раз и навсегда приняв за правило всё отрицать, Егор Трофимович на вопросы товарища ГПОТа только хмурил пегие брови да каш­лял в кулак, отвечая категорично «никак нет» и «не могу знать».