К большой моей радости, Ген. Власов ответил: «Конечно нет. Зачем раздувать ненужную и вредную вражду и особенно, когда Петр Николаевич, как Вы меня уверили, не питает ко мне личной неприязни».

Дальше, уже спокойно, и в очень миролюбивом тоне, Ген. Власов стал говорить, что его настольные книги — книги Краснова, что он читает их с захватывающим интересом и убеждается, что Петр Николаевич большой знаток человеческой души, человек широко образованный и огромного государственного ума и что, все это, добавил он, особенно ценно в наше время. Еще ярче подчеркнул он неоспоримый авторитет Ген. Краснова и не только в среде казачества, но и в кругах русской эмиграции, сказав, что он его глубоко уважает и склоняет свою голову перед его мудростью и огромным житейским опытом.

Столь же тепло отозвался Андрей Андреевич и о военной службе Ген. Краснова, сказав, что, если до Великой войны Краснов был известен, как выдающийся военный писатель, то во время войны его имя гремело по всей России, как отличного военного начальника и геройского командира полка и командира бригады. Не забыл он отметить и значение Ген. Краснова в Гражданскую войну, сказав, что и по ныне русский народ высоко чтит его имя.

И вся дальнейшая речь Ген. Власова — была хвалебным гимном Петру Николаевичу.

Я сидел, как зачарованный и не мог сразу отдать себе отчет в том, что я слышу. Чем и как можно было объяснить такой резкий контраст между началом речи Ген. Власова и ее окончанием? Такое же чувство испытал и Донской Атаман, о чем он поделился со мной, когда мы возвращались домой.

Наш разговор затянулся очень долго, но велся уже в очень миролюбивом тоне. Было уже около 9 часов вечера и мы стали собираться уходить. Заметив это, Андрей Андреевич сказал: «Куда вы? По русскому обычаю надо откушать хлеба соли» и он пригласил нас в столовую.

Здесь Ген. Власов был необычайно радушный и гостеприимный хозяин. За рюмкой водки и очень скромной закуской, мы еще долго вели нашу дружескую беседу.