зачем я это сейчас пишу и, вообще, что со мной?

и с другой стороны это глупое видение... толстый повар...

* * *

Как-то ты призналась мне, что очень любишь балконы. И вот - подумать только - вместо того, чтобы быть с тобой, любить тебя, держать тебя в объятиях на самых красивых балконах мира, я сижу в бакинской жаре и пишу для тебя эти строки.

* * *

Знаю, ты будешь читать это, потому и не пишу всего, что просится на бумагу, сжигая мое нутро (парадокс - писатель, всю свою творческую жизнь выступавший против советской цензуры, претерпевший от нее, боровшийся против нее, теперь создает цензуру в самом себе, в своей душе!), но одну вещь я должен написать, не могу не написать: я знал, что она - твоя мать смертельно больна, в те дни, просыпаясь по утрам, я часто вспоминал ее и каждый раз при этом мне становилось скверно на душе. Мне говорили, что она - твоя мать - не хотела, что бы ее проведывали, не хотела, чтобы навещавшие видели во что превратила ее болезнь, и в те дни я часто, поднимаясь по утрам с постели, именно такой ее и представлял - изменившейся до неузнаваемости, до жути. Я не видел ее такой ни разу, но эта болезненная ее внешность была у меня перед глазами. И в тот день, когда я узнал о ее смерти, именно в тот день - как сейчас помню я с моим другом, переводчиком из Загреба, приехавшим по приглашению Союза писателей, и еще с несколькими приятелями поехали в Бузовны, на скалы - будто ничего в мире не произошло как договаривались накануне, и там, на капоте машины - мы называли это "капотная сервировка" - разложив закуску, водку, вино, в том числе и черную икру, до которой со дня приезда в Баку так оказался охоч наш загребский друг, пили и ели, и с каждым новым тостом поднимали нашу дружбу на все более недосягаемую высоту.

... нет, я не ужасное существо, однако... что есть, то есть, и я такой, какой есть...

и хочу, любимый мой человек, чтобы и ты знала это.

* * *

Когда умирают люди, их души остаются, а как цветы?