- Это для меня очень важно, - сказала она.

Почему же это для тебя так важно?

И вообще, зачем я купил и привез тебе из Баку эти красные гвоздики?

Разве в начале третьего тысячелетия в Стамбуле перевелись гвоздики?

* * *

В тот период моей жизни, связанный с Москвой, в очередной мой приезд туда я как-то сидел в ресторане Центрального Дома Литераторов (этот прекрасный ресторан всей своей атмосферой дышал вызовом социалистическому строю, но впоследствии, когда столь бесславно окончил дни свои Советский Союз, ресторан тоже утратил свою былую славу...) со старым знакомым драматургом (тогда ему было чуть больше лет, чем мне сейчас), вечно нахмуренным, неулыбчивым, вечно чем то недовольным и озабоченным коммунистом со стажем, лауреатом Ленинской премии; мы пили водку, когда вдруг я заметил непривычную для него улыбку в его подвижных мелких и круглых глазах, напоминавших сейчас пробудившиеся первые весенние цветы.

Этот известный драматург вернулся на миг в свою юность, или же - и это будет точнее - юность, вернувшись, вцепилась ему в горло.

Позже, когда мы все еще сидели в том же ресторане и выпивали, я не сдержавшись, спросил его о причине столь неожиданной метоморфозы, и драматург - будто давно ждал этого вопроса - с большим душевным подъемом, вдохновенно стал рассказывать о своей любимой.

" - Знаешь, мой молодой друг, - начал он, естественно, по-русски, - я не помню другого такого случая в своей жизни, или почти не помню... Мне все время хочется говорить о ней... все время думаю о ней... Она искушенная в любви, немного испорченная, немного порочная, но любимая мной (очень!) и любящая меня маленькая фея... "

Эти слова потому, видимо, застряли в моей памяти, что я впоследствии увидел ту девушку, и была она похожа на самого невинного ангела во всей вселенной, на вид очень далекая от порочности и многознайства юной Лолиты, маленькая, нежная...