Юна поздоровалась, хотела пройти мимо, но Никита Денисович остановил ее, спросил:

— Где тут в скалах партизанская площадка? — Потом, как бы спохватившись, сказал: — Впрочем, откуда тебе знать, — и собрался уходить.

— А зачем вам партизанская площадка? — спросила в запальчивости Юна, обиженная словами: «Откуда тебе знать».

— Хотел поглядеть. Говорят, есть еще греческая часовня, где был штаб десантников-черноморцев. А на обрыве, над морем, на братской могиле лежит якорь. Но тебе и про это, конечно, неизвестно.

— Почему неизвестно?

— Да так, мне кажется. Мальчишкам, очевидно, известно. Надо будет кого-нибудь из них взять в проводники.

— Да я, может, в двести раз лучше их все в городе знаю! — возмутилась Юна. — А вам не покажу!

— Потому что не знаешь.

— По-вашему, я хвалюсь?

— Может быть.

— Значит, не верите?

— Значит, не верю.

— Ах, не верите! Идемте, покажу!

— Ну, идем. Наверное, плутать будем.

Юна промолчала.

Молча пересекли порт, вышли на окраину города.

Юна шла впереди быстрым, сердитым шагом. Оглядывалась, проверяла — не отстает ли этот седоватый, полнеющий человек, с кепкой в руках, в мятом парусиновом пиджаке.

Он не отставал. Взбираясь на косогор, Юна едва не сорвалась на скользкой траве. Никита Денисович поспешил поддержать.

— Я сама!

Когда сквозь чащу кустов по кручам и оврагам добрались до партизанской площадки — места, где партизаны в сорок третьем году жгли костры, подавая сигналы кораблям о расположении немецких батарей, — Юна сказала:

— Вот.

Никита Денисович долго задумчиво разглядывал площадку. Достал альбом, начал стоя рисовать.

Юна отошла в сторону, села на круглом валуне, скатившемся когда-то с гор.

Потом пошли к греческой часовне, потом к братской могиле с якорем. По-прежнему молча.