Пока что никакого официального подтверждения слуху, принесённому Клэнтоном, от Фентона не последовало, не было отдано никаких приказаний, не поднято никакой тревоги. Но в форте знали, и страх, нависший над ним, был так внушителен, что словно придавливал каждого, как большая влажная рука.

Спокойно посасывая свои трубки во мгле, следя за тем, как нервные офицеры приближаются и заходят в комнату начальника, Перес с Клэнтоном были заняты обсуждением прежде всего проблемы погодной.

— Как по-твоему, когда он ударит? — спрашивал белый скаут.

Перес, поглядев на небо на севере, которое даже в этой чёрной ночи, казалось, имело грязный оттенок, помедлил с ответом.

— Завтра. Примерно от полудня до сумерек.

— Может, ближе к ночи?

— Ага.

— Ох, силён он будет!

— Ага, — буркнул Перес.

— Что намереваешься делать?

— Тут задержусь, — пожал плечами Перес. — А ты?

— Я, верно, тоже. Как думаешь, этот чёртов болван выйдет утром наружу?

— Ну, ясно. А ты что, нет?

— Ага, точно. Пойдёшь с ним, как велел Фентон?

Перес подумал над этим с минуту, сидя в своей волчьей накидке.

— А что делать?

— Мог бы ответить, как Бэйли и О’Коннор. Никто тебя винить не стал бы. Все знают, что Стейси тебе плешь проел.

— Ну, тебе тоже…

— Ага, — клонил к чему-то белый скаут. — Только его придирки ко мне — дело другое.

— Да, я знаю. Ты единственный, кто обращался со мной так, словно я белый.

— Ты и есть белый. Ты выглядишь как белый, — Клэнтон отметил это просто, без обмана.

— Отец был у меня белым, — сказал Перес, и оба замолчали.

Через несколько минут Клэнтон выбил свою трубку.