"Эти уже не успеют созреть,- подумал Холодов,- лето кончается. На силос, наверное, пойдут. Или поздно уже на силос?"
Ждал он долго.
Сначала он увидел и услышал показавшегося наверху, у края поля, возле молодого сосняка, бригадира, а потом увидел быка; за быком, наискось к бригадиру, не давая быку повернуть от изгороди влево, заезжал пастух. Бригадир и пастух что-то кричали, то ли на быка, то ли Холодову. И, услышав этот крик, Холодов почувствовал, что он давно, и нестерпимо, и жадно, всю жизнь ждет и жаждет этого, и это не так выглядит, как ожидалось. И близко прозвучало слово, невзначай выпущенное Колесовым: "Палачество!" И как будто давно знал Холодов это слово. "Ну и пусть",- подумал Холодов. "Именно палач! На этом и кончим!" - подумалось это не так гордо и сильно, как хотелось, и стало страшно, захотелось убежать, куда-то кинуться, куда-нибудь в прошлое. Но прошлого не было. Мелькнуло что-то про козу на веревке. Он почувствовал себя одиноким на всей земле, как будто он стоит на самом верху ее и не видит окрест ничего и никого, только буро-ржавая ботва, как безграничное море, только безбрежное бурое море, по которому плывет, странно качаясь, Красный бык!
Голоса у бригадира и пастуха были отчаянные, предупреждающие. До Холодова дошло: в голосах загонщиков глухо слышалось предупреждение быку.
Бык сначала бежал, а потом пошел медленным шагом, а когда бригадир и пастух стали нагонять его, прижимая к плетню и направляя на Холодова, он снова побежал, грузно сотрясаясь всем телом, прогибаясь в спине, взбивая комья рыхлой земли, разрывая оплетавшие его ноги плети пожухшей картофельной ботвы. Он бежал вниз и не ожидал опасности в подсолнухах, росших вдоль прясла,- они были давно знакомы ему, эти подсолнухи.