России! Например, у Калиткиных дед был зажиточный крестьянин из-под

Рязани – его отправили этапом в Сибирь, выбив зубы за характер. В местном музее есть даже фотоуголок, посвященный этой семье. Его, понятно, организовали сами нынешние Калиткины. И все равно, этакая аберрация памяти! Либо… лицемерие, переход на условный патриотический язык. Никто в эти слова не верит, но как бы так надо среди своих.

Разговор не получался. Игорь блеснул белыми зубами:

– Ешьте, выпивайте, про отдых не забывайте…

Но все же и младший Калиткин захотел поучаствовать в дискуссии.

– А вот скажите, Валентин Петрович… так сказать, если сформулировать…

О чем он? Когда Федя учился в школе, стоит, бывало, у доски, сгорбившись, как верблюд, и все изображает из себя полуграмотного мальчишку: нарочно путает ударения, корежит слова, которые тут же ему простодушно поправляет, краснея от гнева, Эмма Дулова:

– Ах, как вы можете?! Там руководитель не мар-да-рин, а ман-дарин.

– Чё? А! Манда… манда…

Класс хохочет.

– Прекратите! И стихи Пушкина здесь звучат так: “Еще ты дремлешь, друг прелестный…” А не перлестный!

– Чё?! Пер… пер… – Дубина он был в школе и грубиян, этот младший

Столб, младший Калиткин. И о чем же ныне спросить пожелал?

– Конечно, мы с братом как бы понимаем: сейчас больше свободы. Но к чему привело? Бардак и как бы воровство. Дети даже у своих родителей… Один вот недавно пошел к бандитам, чтобы те у родителей выкуп запросили, а потом часть денег ему… Ты, Игорь, смотри!

На секунду тень озабоченности проплыла по круглому лицу Игоря.

– У меня не такие дети.

– Это я так, – пояснил Федя, со щелканьем жуя виноград. -