– Все славно. Можно бы хоть до утра, да работа дома…

– Сейчас бы, друзья мои, в Байкал… там плюс семь, – сказал прокурор.

– Хотите на следующие выходные?.. – т ут же откликнулся Игорь, наливая себе водки. – Сделаем!

– Керосин же нынче дорогой, – укоризненно потянул прокурор.

– Но его много, – изображая легко мысленного мальчонку, засмеялся

Игорь. – Толик даст.

– Ну, разве что Толик, – согласился Калиткин. И затем оба Калиткина почему-то снова уставились на учителя. Он что, бледен? Или кровь опять капает? Валентин Петрович машинально потрогал над губой: нет, палец сух. Поднял стакан и отпил. Красное вино, хуже не будет.

Прокурор явно о чем-то хотел спросить у Валентина Петровича. Вот он, не опуская глаз в напрягшихся розовых веках, глубоко и судорожно вздохнул – в нем, худощавом и мосластом, все внутренние органы как бы немедленно друг с дружкой посоветовались – и хрипло вопросил:

– Вы умный, знающий человек. Патриот. Скажите прямо: вы не жалеете, что разрушили СССР?

Валентин Петрович привычно сделал очень внимательное лицо. Игорь жевал виноград. Они ждали. “Некорректно спрашивает. Не жалеете, что разрушили СССР? Как будто я разрушил. Он должен бы спросить: не жалеете, что СССР разрушился? Или: не жалеете, что Ельцин СССР разрушил? Ведь он это имеет в виду”.

– Конечно, жалею. Разорваны кровные связи.

– Наших стали притеснять в южных республиках, да? А при коммунистах так не было. Ведь правда?

Углев грустно улыбнулся, но вступать в бессмысленный разговор?..

Он-то хорошо помнил: в те времена только у РСФСР и чуть-чуть у БССР был положительный взнос в общий карман СССР. И, значит, страдало негласно именно русское население. Но говорить об этом собеседнику – только вызвать в ответ слова, что были первыми в мире по выплавке стали и чугуна на душу населения, что нас боялись, а сейчас ноги вытирают… Это Углев слышит каждый день. Несмотря на то, черт побери, что в Сиречи большинство жителей – потомки сосланных и сбежавших из