Вспоминать про те годы – можно сочинить целый роман. Как вечерами выпивали на кухне у директора под тремя черными иконами, и директор пел старинные казацкие песни: “Горят пожары”, “Саблей белою взмахнем, эх, взмахнем…”. Иной раз и в гости к молодому учителю вместе из школы заваливались, в узкую комнатенку, которую Углев снял у женщины, чьи дети давно разлетелись по СССР, и она подыгрывала интересным мужчинам на пианино “Октябрь”.

Школа под руководством Шамохи гремела: тут и спортсмены подрастали хорошие, и звонкий хор образовался (дети изумительно пели

“Заспиваймо писню веселеньку…”), а вскоре и выпускники впервые в

Сиречи стали получать золотые медали. До приезда Углева дети срезались в основном на экзаменах по русской литературе, прежний учитель был военный человек, потерявший руку, как поговаривали, в

Венгрии, рассказывал плохо, часто раздражался, и с ним даже случались припадки. Он ушел на пенсию и занялся пчеловодством.

Казалось бы, отныне в школе так и будут радостно трудиться рядом два мужика, Шамоха и Углев, старый и малый, окруженные сплошь женщинами и девицами, одетыми по-провинциальному скромно, еще незамужними.

Кузьма Иванович тогда был вдовец, его жена умерла от укуса энцефалитного клеща, по новой еще не женился. А Углев, естественно, и вовсе был холост, и чудесное магнитное поле, возникающее в таких случаях вокруг свободных людей, помогало им в работе, подстегивало.

Но однажды в школу нагрянула комиссия из районо, науськанная, как стало сразу ясно, директором железнодорожной школы, чей брат был вторым секретарем райкома партии, а сам директор жарко ревновал к возникшей славе школы № 1. И комиссия нашла в работе учителей, и лично директора Шамохи, какие-то недочеты, какие – так никто и не понял толком. На все недоуменные вопросы был ответ: