– Вы что, сами не осознаете?..

И пошел слух, что Шамоху снимают.

И наступил день, который запомнился Валентину Петровичу с первых перешептываний в учительской. Да, уже тогда в углу стояла телекамера, подарок военных Шамохе. Сидя в директорской, он мог наблюдать, как ведут себя учителя. Особенно нервничал из-за ее присутствия молоденький учитель географии Костя Калачевский.

Лопоухий, тонкошеий, он все трещал пальцами и произносил обличительные монологи:

– Сплошная липа! В учительской график… в классе график… на фиг график! Там подотрем, здесь… вот тебе и средняя линия успеваемости поднялась до звездных высот… – и, вдруг поймав улыбку Углева, спохватывался: – Ой, думаешь, включена?! – и, отскочив за шкаф с картами, яростно шептал: – Идиотская выдумка! Во всей школе негде спрятаться! – и, вспомнив, что директор может только видеть, а не слышит, говорил уже громче: – Ненавижу директора! Толстяк и дурак! И зачем ему портупейные-тупейные подарили эту штуку? Надо бы мелом объектив забелить.

– Возьми у своей Эммы пудру, – улыбался спокойно Углев.

– Она не моя! – визжал парень. – Она дура!

О, эта Эмма Дулова, худенькая барышня в белом, влюбленная то в него,

Углева, то в Калачевского. Позже она станет женой Кости, но время от времени будет прибегать к Валентину Петровичу в слезах: я предала себя. Она тоже преподавала русский язык и литературу (в младших классах), была бесповоротно на ней воспитана, отсюда ее истерики и блаженные надежды на абсолютное счастье в России. И вот, помнится, разговор двух коллег она и прервала. Вбежала, глаза сверкают, как у кошки:

– Шамоха движется… ой, что-то с ним.

– Что?

– И бури в дебрях бушевали.

– Да черт с ним! – запальчиво воскликнул Калачевский. – Главное событие: какое у вас платье чудесное!