Однако на следующий день после его отъезда слух полетел по Сиречи: снимают, совершенно точно снимают, поехал в областной центр отмываться.

Но там у него вправду мать живет… может, все-таки из-за нее поехал?

– Господи! – воскликнула Дулова, когда в очередной раз собрались в учительской. На всякий случай она повесила на торчащий объектив телекамеры свой беретик. – Неужели тут все трусы? Неужели нет мужчин, которые могли бы пойти против этой серости? Где рыцари прогресса? “Я ль буду в роковое время позорить гражданина сан”, писал кто? Рылеев. “Печально я гляжу на наше поколенье…” Писал кто?

Да я знаю, что вы знаете… но вы бездействуете!

Углев тогда любил ее. Чуть насмешливо смотрел на восторженную молоденькую литераторшу, раздумывая, какой она станет лет через десять.

– А что вы предлагаете? – преданно ел ее глазами и Калачевский. – Вы скажите, мы поймем.

– Его давно надо убрать. Напоите как-нибудь, он любит… и чтобы в милицию попал. Или письмо напишите какое-нибудь. Про мухлеж с отметками… про хамство… С папиросой ко мне на урок вваливается: “В нашем районе писатель Пряхин живет, ну-ка, кто из ваших учеников знает? А-а, никто! Патриотов надо воспитывать, патриотов!!” Чушь какая-то! Это его родственник! В районной газете три стишка! Я тут про Дельвига, а он… Смерть тирану!

Калачевский порозовел от смелости.

– Да, да… сейчас самый момент. Надо добивать врага. Пока он слабый.

Упустим момент – снова будем годы шушукаться тут, за шкафом, а в глаза улыбаться.

– Я не улыбаюсь, – нахмурился Углев, – он не красная девица, чтобы ему улыбаться. А я вот насчет его матери… может, в самом деле больна?

– Так вы не хотите такое письмо подписывать?

– Наше письмо ничего не решит. У него связи. А главное, кого вы хотите рекомендовать на его место? Тебя, Костя? Или вас, Эмма?

Калачевский и Дулова испуганно замотали головами.

– Вас, лучше вас! – сказала Эмма. – У вас опыт.