– Я на это место не пойду, – отрезал Углев и вышел из учительской.

Но идея отомстить директору за все унижения и обманы победила: семеро учителей подписали жалобу, которую отнес в райком бледный как смерть Калачевский. И слег с температурой, как передали Углеву.

Через два дня вернулся из областного центра Шамоха. То, что он устроил в школе, автору трудно передать в полной мере – здесь нужно перо Шекспира или хотя бы красноречие (по телевидению) господина

Радзинского. Прежде всего старик с плохо выбритыми щеками буркнул в учительской, глядя мимо собравшихся с утра коллег:

– После уроков все ко мне. И по одному. Ваше письмо у меня, посмотрим, что вы там понаписали… меня попросили разобраться на месте. А сейчас некогда мне… – и ушел.

Перепуганный Калачевский смотрел ему вослед. Эмма сидела на стуле, обняв себя за плечи. Как, письмо отдали директору?! Но это же нарушение этики! Так же нельзя, товарищи!

Проплыв, как гроза, по этажам школы, отругав во все горло уборщицу, почему вестибюль плохо вымыт, Шамоха прошел в свой кабинет и сидел в уединении, пока не закончились уроки. И затем через завуча, крохотную очкастую женщину, принялся вызывать к себе “подписантов”, и не только их. Ужасная, унизительная получилась процедура…

Эмма рыдала, стуча зубами. Калачевский был близок к обмороку. Шамоха рычал, требуя назвать зачинщиков… затем говорил, что это и неважно, он все равно остается директором… тут же дарил духи Эмме, и она благодарно блеяла… портфель – Калачевскому, и тот благодарил… он всем привез по маленькому подарку… а потом, вызвав Углева, спросил:

– А что же ты не подписал, Валя? – и, не дождавшись ответа, буркнул:

– А если бы меня сняли, кого бы вы на мое место?

Углев ответил:

– Считаю, что вы хороший директор. Дров достать, самодеятельность организовать… энергии в вас, Кузьма Иванович! А ребят не обижайте… бес попутал. Вы же сами были молоды, небось презирали, так сказать, отсталых стариков?