Толик стал очень серьезным:

– Не дергайся. Наши парни Кавказ прошли. Не дадут и глянуть никому,

– и пояснил смуглому: – Моя тоже черт знает что нацепит… потом дома считает: браслет брала? кулон? цепь?

– Женщины, – ответил смуглый, скривив презрительно тонкие губы.

Неужели это чечен? Или грузин? Плохо побрит. Нынче молодые люди специально ходят в трехдневной щетине, уверены, что тем самым оказывают разительное впечатление на девиц.

Кузьма Иванович, желая поддержать вечный мужской разговор, оборотился к Валентину Петровичу, впрочем, не глядя в глаза:

– Твоя дома?

– Да.

Жаль, Игорь не сказал, что сивый Кузя будет здесь.

– А моя в город убежала, – продолжал охотно Кузьма Иванович, как бы не ведая о его застарелой неприязни к себе, и, пока он говорил, трехцветные волосы над верхней губой и на подбородке этакими кисточками прыгали и шевелились. Тоже Хемингуэй нашелся. Сбрил бы – морда честно напоминала бы кирпич. – У сестры сидят… что-то шьют.

Может, парашют, в погреб прыгать. – Странный у него всегда юмор.

Наверное, уже успел выпить.

– Дело доброе.

Игорь тем временем налил Углеву красного вина:

– “Медок” будете? Сухое.

Углев кивком поблагодарил. И наконец хозяин бани поднял рюмочку с водкой:

– Господа! Выпьем за нас. Мы все тут или почти все – соседи по даче…

Мы разные… вы – учителя… или учители?.. мы – купцы… Но что же в этом позорного, а, Валентин Петрович? Вы во все времена были образцом честности, но и купцы, я читал, кто обманет клиента, считали долгом застрелиться…

– Нынче это помогают сделать другие! – тихо засмеялся смуглый.

– Бросьте, Миша, – нахмурился Игорь. – Это он шутит. Мы перед законом открыты, и это правильно. Вот как черепаха, которую перевернули.

Толик пробормотал, закусывая виноградом:

– Вопрос, кто перевернет.