– Эту я слышал! – высунувшись из двери, крикнул младший Калиткин. -

А вот я: “Ребятьё, ребятьё, вы кого же…”

– “Посмотрите, ребятьё, ведь оно совсем дитё!” – закончил Кузьма

Иванович и разочарованно оглядел стол. – Виноград, яблоки импортные… наверняка с химией, чтобы не гнили по полгода. А мне бы сейчас картошки с солью да малосольного хайрюзка…

– Будет хариус, – кивнул Игорь. – И нельма будет, и черная икра… Все наше. Это уж тут для антуража. Хотя виноград вкусный. Я ел, не помер.

– “Шел трамвай десятый номер, на площадке ктой-то помер… – забулькал младший Калиткин, мешая себе своим смехом четко спеть. – Тянут, тянут мертвеца, видят: тридцать три яйца… Дело было на Пасху”.

Послышался деликатный кашель, певец смолк, в дверях стоял Углев.

– Ты иди-иди, – буркнул остряку-милиционеру Толик, и тот, кивнув учителю, наконец исчез, показав веснушчатую спину.

– Здравствуйте, господа, – тихо сказал Углев. Встретился глазами со всеми, кроме Кузьмы Ивановича. Никак не ожидал встретить тут бородача. Если бы знал, что будет Кузьма Иванович, не пришел бы.

Мерзейший же человек. Кстати, слово “мерзость”, видимо, все же дальний отпрыск слова мороз. Право же, по всему телу искорки пробежали.

– Здрасьте… проходите, Владимир… Валентин Петрович!.. – донеслось от стола.

Кузьма Иванович ему тоже мотнул головой, да дважды, как ни в чем не бывало. Толик, продолжая сидеть, протянул широкую белую руку с синим якорем на кисти. А второй незнакомый Углеву человек, смуглый и худой, похожий на осетина или чечена, в плавках телесного цвета

(создается впечатление, что он вовсе нагишом), улыбнулся, чмокнул зубом:

– Далеко живем?

Он хамил или не знал, что дача Углева буквально за забором. Игорь стремительной скороговоркой (когда он волновался, он тараторил) перевел разговор на другое:

– Говорю жене, носи эти… стразы… а она: настоящий камень греет, а стразы пусть в сейфе лежат. А подругам врет: у меня в сейфе настоящие изюмы.