Этого красного медвежонка подарил Лейле в прошлом году, когда ей исполнилось четыре года, ее дедушка, отец Шафиги, Мамед-киши. Позавчера он приходил сюда, все посматривал на этого медвежонка, но постеснялся попросить, наверно, Лейла каждый день дергает его: "Где мой красный медвежонок?"

И сейчас Дж. Салимову был невыносим самый вид этого медвежонка, обычное выражение его мордочки, его привычная поза, потому что этот красный медвежонок всегда был с Лейлой, он улыбался ей, и с ней он играл; это был самый близкий друг Лейлы.

Конечно, Дж. Салимов мог выкинуть этого красного медвежонка, но тогда уже и в самом деле было бы все кончено.

А разве сейчас не все кончено?

Позавчера он так и сказал Мамеду-киши. Мамед пришел к нему как бы без ведома Шафиги, он говорил: "Бросьте вы это, хватит, наконец; пойдем, - говорил он, - к Шафиге, или хотя бы позвони, все будет в порядке". Но он сказал: "Нет, отныне все кончено". Может, и правда Мамед-киши пришел без ведома Шафиги, вполне может быть, он хороший старик, Мамед-киши. Он говорил: "Не упрямься..."

Что означает это слово - упрямство? Может быть, так называется чувство собственного достоинства? Если это и есть упрямство, то да здравствует упрямство. Жить без Лейлы можно, вот так, пусть даже среди этих мертвых вещей, и без Шафиги можно прожить, но без собственного "я" - пусть другой кто-нибудь попробует, только не Дж. Салимов, потому что он уже пробовал - ничего не получилось.

Сосед артист снова начал стучать в стенку; зимой он говорил, ковры прибиваю - это в час ночи, - а летом в эту жару что он прибивает, интересно?

Дж. Салимов вспотел, он встал, снял рубашку - хоть выжми, теперь он может ее выжать и навесить на веревку на балконе, совсем как в свою холостяцкую пору.

Холостая жизнь - блаженство, но не после женитьбы.

Вот так пошути, подурачься, почитай немного, посмотри телевизор, дослушай радио, вспомни о заводе, а потом усни, потом встань рано утром, пойди на работу, и снова все сначала.