— Отгул у меня… — буднично объяснила она свое появление в неурочный трудовой час. — Вот, значит, где вы работаете… Только вы не подумайте чего… — глядя ему в глава, выпалила она. — И рукам воли не давайте. А то уйду. Я просто так пришла…

— Ну и хорошо, что просто так… — согласился Епифанцев. — Вот работу кончу, будем чай пить.

— Да это, никак, бабка Маня?! — ахнула девушка, вглядевшись в его работу. — Она же старая! Чего же тут?

— И в старости, Клава, есть своя красота. Только видит ее не каждый. Бывают лица, как квашня. Не пропеклись, не устоялись. Там не до красоты. А вот писатель Чехов… Знаешь такого?

— Проходили в школе… Юморной писатель, да? Человек в футляре…

— Так вот, Антон Павлович говорил своему другу художнику Левитану: «Даже навозные кучи в пейзаже играют весьма почтенную роль…» Понимал наше дело! Писать надо человека, как цветы, как яблоню, как пашню — все будет человек! — и снова повернулся к холсту.

За его спиной зашуршало платье. Он обернулся. Клава, кинув снятое платье на топчан у стены, сделала шаг к нему.

— Красивая я, говоришь? — с долей веселого вызова в голосе спросила она.

— Красивая… — с трудом выговорил художник.

— Скажешь, у меня стыда нет? А я себя перед тобой ловчее чувствую, чем перед доктором городским. Нас, доярок, проверяться возют. Так тот, не поверишь, буркалами своими всю измажет, пока осмотрит. А у тебя, я сердцем чую, у тебя глаз чистый… Ты не думай чего… — строго добавила она. — Ты меня рисуй… Всю рисуй, как есть. Ну?

Она раздевалась, стоя к нему спиной, неторопливо, словно собираясь купаться в полном одиночестве на песчаном волжском берегу. У нее была отличная спина, крепкий, как репка, отчетливо вылепленный зад и длинные красивые ноги с розовыми пятками…

Епифанцев, с пульсом, который все учащался и становился прямо-таки бешеным, следил за этим священнодействием. В нем, мучительно продираясь сквозь тлен и плесень, наросшие внутри, просыпалось большое желание Мастера — не мужчины, нет, не самца, а именно — Мастера: желание схватить эту ускользающую красоту и закрепить ее навечно на белом прямоугольнике холста.