Андрею Феофилактовичу сравнялось шестьдесят семь лет. По утрам, бреясь перед зеркалом опасной бритвой с позолоченной инкрустированной ручкой, он видел перед собой крепкий подбородок с несколькими оспинками, внимательные и умные глаза («Как на автопортрете Гойи в Прадо…» — иногда льстил он самому себе), небольшой лоб и белесые волосы, коротко стриженые и без малейших залысин… Седина терялась — он был пшеничным блондином — ее попросту не было заметно… Он делал зарядку, тщательно и не торопясь, разминал кисти рук, дышал минут десять по системе йогов, после чего чувствовал себя все еще молодым, полным энергии, как хорошо заряженный аккумулятор.

Был он худощав, с походкой, стремительной не по возрасту, — в общем, мужичок из тех, о ком говорится: неладно скроен, да крепко сшит.

Всю заднюю часть дома, прежде предназначенную для хозяйственных нужд, он приспособил под мастерскую. Настелил пол, поднял и перебрал потолки, прорубил по своему вкусу и застеклил большой фонарь-веранду, от чего дом стал напоминать теплицу. И вот теперь, на том самом месте, где в стародавние годы теснились свиньи и тяжело топталась корова, — топтался он у своего мольберта….

Как-то раз, в жаркую послеполуденную пору Епифанцев пристроился к группе доярок, только что подоивших своих коров и отдыхавших на прогретом солнечном пригорке в ожидании машины. Он с охотой выпил кружку парного молока и чуть-чуть в стороне набрасывал в альбоме женские лица. Со всеми он был знаком, и доярки не стеснялись его присутствием, говорили о семейных делах и честили, по обыкновению, начальство.

На одну, новенькую, Епифанцев, поглядывал пристально. Лет девятнадцати, рослая и красивая, она единственная среди доярок была не в халате, а в брючках, заправленных в высокие сапожки. Яркая желтая кофточка из гладкого, играющего на солнце материала оттеняла ее темные не по-здешнему волосы, забранные тоже желтой ленточкой. В разговоре она участия почти не принимала, но охотно смеялась вместе с другими, легко и беззаботно закидывая голову.