Епифанцева поразило, как она, оставив в литровой банке больше половины недопитого молока, попросила соседку: «Слей-ка мне…» и помыв руки, набрала молока в ладони и ополоснула лицо.

— Как же ты так? — удивился он. — Это же молоко…

— А, чего там! — отмахнулась девушка. — Литрой больше, литрой меньше. Кто его, молоко-то, меряет?

— Она, вишь, молочко доить, молочко пьеть, и молочком умываитси… — пропела одна из доярок, Анна, постарше других, глухо повязанная по лбу и щекам белым платком.

— До плана не хватит — все едино, водой разбавят… — добавила ее подруга, и все согласно хохотнули.

— Кдавдя у нас, как кувалдочка… — сказала та, что сливала ей на руки.

— Ничего… Взамуж вот выйдет, саму издоят быстренько. Они, мужики, на это способные… — огрызнулась еще одна доярка, изможденная и остроскулая, со злым взглядом. — За мужиком не залежишься…

— Думаешь, что твой пьет изо дни в день, так и Клавкин пойдет туда же?

— А куды денисси, бабоньки?! — вздохнула Анна. — Прямо так вот своими руками и удавила бы тех, кто эту водку придумал…

На Епифанцева они не обращали внимания точно так же, как на корявую сосну у края выгона, или на большой замшелый валун, бог весть когда и почему оказавшийся средь чистого поля. Он был вроде бы своим, привычным, как деталь пейзажа, но из другого мира, и как сосна, как этот валун, как птицы, наконец, мог присутствовать, но не мог, с их точки зрения, не мог — разделить их повседневные житейские дела, их заботы и тревоги…

— Ну, ладно, бабоньки… Вон и Серега катит… Явилси, не запылилси. Подмогни-ка мне, Клавдея, а то у меня седни так в поясницу встряло…

И они, взявшись вдвоем за ручки молочного бидона, понесли его к дороге, на которой фырчал и отплевывался сизым дымком совхозный грузовичок.