Мама, надо сказать, пережила этот удар мужественно. И стала кормить Тимочку парным мясом. Причем, вырезкой.

* * *

Я уже, понятное дело, в институт поступать не стала, хотя папа, надо отдать ему должное, деньги время от времени посылал. Он там хорошо устроился — купил пару водных велосипедов и стал сдавать их в аренду. А я пошла курьером в одну такую фирму, а потом познакомилась с Васькой, который там тоже работал курьером. Потом Ваську забрали в армию, потому что отмазать его было некому, а я перебралась опять к своим — не могу сказать, что мы со свекровью так уж ладили. Тем более, она завела собаку.

В общем, сижу я дома, ноги гудят сил нет, и тут прибегает рыбочка, такая довольная (а она, надо сказать, за последнее время очень вытянулась и похорошела, наверное оттого, что часто на свежем воздухе и еще от той тертой морковки — поскольку мама уже трет на двоих). Бежит, значит, рыбочка, розовая, глаза блестят, и Тимочка на поводке гарцует. И размахивает рыбочка какой-то бумагой.

— Что там такое, — говорю, — в лотерею выиграла?

— Лучше, — говорит она. — Помнишь ту женщину?

— Какую, — спрашиваю, — женщину?

— Ту, что нашу Тимочку нам за рубль продала! — говорит она. — Так вот, мы гуляем с Тимочкой, она к нам подходит, и говорит…

— Погоди, — говорю, — так она что, тут рядом живет?

— Да нет, — машет рыбочка рукой, — она мимо проезжала! На машине! Остановилась, говорит — это же моя собака, Боже мой! Представляешь, она ее сразу узнала! И знаешь, что оказалось?

— Что? — кисло говорю я, — что она ее хочет обратно?

— Та ты что! Она говорит, Тимочка жутко породистая. Это, говорит, карликовая вестфальская жесткошерстная такса, и стоит она немеряно.

— Так что ж она тебе ее за рубль продала?