Ч у д н о в. Сознаю, Владимир Ильич...

Л е н и н. Утки... Настоящие дикие утки. Мы с вами философствовали о причинах туманов, непогод и прочих стихий, а он подстрелил...

А н н а. Что же ты, егерь! Осрамился.

Ч у д н о в. Не говори, мать! А вы, Владимир Ильич, как я понимать могу, нынче охотой совсем не занимались.

Л е н и н (удивленно). Неужели?

Ч у д н о в. Мне так оно показалось.

Л е н и н. Неужели показалось? А может быть, и правда. Я сегодня был очень плохим охотником, товарищ Чуднов, но зато... (Не договорил, Рыбакову.) Зато вы молодец! А ведь не охотник - моряк.

Р ы б а к о в. Так что же, я всех расстроил?

Л е н и н. Конечно, расстроил. Какой же охотник не расстроится? Ветерка подождал с поля и обштопал старых охотников. Цените, Тихон Иванович, прекрасные утки! Вы их спрячьте, чтобы кошка не утащила.

Слышен колокольный звон.

Набат? Набат...

А н н а. Это ведь Казанок не стерпел.

Ч у д н о в. Ах, леший, вот леший-то!

Р о м а н (у окна). Ну, теперь ничего сделать нельзя. Вся деревня поднялась.

Л е н и н. Если так, то и мы пойдем. Ах, звонарь, раззвонил обо мне звонарь. На то он, конечно, и звонарь. Товарищ Чуднов... (Остановился у дверей.)

Ч у д н о в. Ась?

Л е н и н. А ведь беспокойно жить с большевиками?

Ч у д н о в. Беспокойно, Владимир Ильич.

Л е н и н. Кто их знает, что они завтра выдумают.

Ч у д н о в. Верно говорите, Владимир Ильич.

Л е н и н. Надо, товарищ Чуднов, беспокоиться и беспокоить, иначе пропадем, съедят. Пойдемте, товарищи, на улицу, а то ведь он так от восторга всю колокольню разнесет.

Набат.

Картина пятая

Кремлевская набережная и бульвар. Ночь. Редкий слабый свет фонарей. На скамейке под деревом сидит Р ы б а к о в. Сначала он насвистывает, потом

начинает петь.

Р ы б а к о в (старательно поет).

Не для меня придет весна