– Надо уходить. Он может очухаться в любой момент.

– Лучше убьем его, бросим в море.

– Лучше не будем. Не стоит создавать новых проблем. Пусть твои подруги доберутся до телефонной будки и позвонят в полицию.

– Ты сдурел? – говорит Ангел, и глаза у нее горят. – Все, конечно, едут с Ангелом!

– Невозможно, – твердо возражает Мори. – Чересчур опасно.

Она топает ногой.

– Значит, Ангел остается. Значит, мы прямо сейчас его убиваем.

– Доктор проинструктировал меня… – Мори замолкает на половине фразы. Инструкции ничего не значат для Ангела. Доктор скорее всего – тоже. Она садится на гравий рядом с тинпирой и вынимает из кармана складной нож. Дамское лезвие, легкое и смертоносное. Она срезает воротник с рубашки Джорджа и принимается нащупывать яремную вену. Тот булькает сильнее, ресницы трепещут.

– Уродская жизнь, уродская смерть, – объявляет Ангел, и зубы у нее блестят, как жемчуг в лунном свете.

Мори открывает рот, закрывает снова. Она это сделает, без сомнений. Зарежет, как свинью к деревенскому празднику.

– Окей, – выдыхает он. – Все берут свои вещи и следуют за мной.

Джорджа будят две причины одновременно: пульсирующая боль в паху и стрекот цикад прямо над ухом. Он медленно, с нарастающей злобой соображает, что лицо его в гравии, нос разбит, рубашка порвана и окровавлена. Затем, пошатываясь, встает и обнаруживает нечто поистине ужасное. Где девчонки? Они исчезли, все до единой! С ним хуже такого ничего не бывало. Кишки леденеют, когда он представляет себе лицо босса. На этот раз – никакой чести, никакого уважения.

Ругаясь, он распахивает дверь пустой лапшевни, озирает кухню. Ничего, одни тараканы врассыпную. На часах семь пятьдесят. Они должны быть где-то рядом. Джордж подходит к кухонной двери, вглядывается во двор: пусто-темно-безмолвно. Но едва он поворачивается уйти, как видит: что-то сверкает в лунном свете, что-то валяется в зарослях пырея.