И только майор Чава Гонсалес не дергался, не приседал. Он медленно ступал на прямых ногах, не сгибая их в коленях. От чудовищного напряжения пот ручьями лился с его лица. Стиснув кулаки и челюсти, он не издавал ни звука и лишь с великой болью глядел на отца и младших братьев. Ударами длинных бичей их заставляли подниматься с земли. Бичами орудовали двое всадников, один из которых был капитан Аредондо по прозвищу Красавчик. Бледные как мел, щеки его подергивались. Хмельной огонь убийства пылал в красивых глазах. Третий всадник сидел в седле с гитарой и громко наигрывал веселый танец «Кукарачу».

Щелкали бичи, рвали, рассекали кожу пеонов, образуя длинные раны, из которых сочилась кровь… Чава и его старый отец были в изодранных в лохмотья белых штанах. Младшие братья были совершенно голыми.

Убийственно жаркое солнце должно было скоро доконать истекающих кровью людей… Первым упал, чтобы больше уж не подняться, старый пеон. Он перевернулся на спину, вытянулся и замер, закрыв глаза.

Чава шагнул к упавшему, опустился на колени, низко склонился к его лицу, и тотчас же на спину майора обрушились удары бичей. Не обращая на них внимания, Чава позвал:

— Отец! — Веки старика дрогнули, приоткрылись. — Прости, отец… Я отомщу за тебя. Я убью их… и ещё пятьсот колорадос!

— Дай бог тебе выжить, сынок, — тихо ответил старик.

— Клянусь, отец!.. Я убью за тебя тысячу колорадос!

— Храни тебя, дева Гваделулская, — прошептал старый пеон, закрыл глаза и умер.

Чава, пошатываясь, поднялся, повернулся к своим мучителям, но те уже двинулись к сидящим на земле его братьям. Пятнадцатилетний паренек, обняв тринадцатилетнего, прижал его лицо к груди и смотрел на подъезжающего к нему капитана глазами, полными ненависти. «Красавчик» и его напарник, подняв бичи, начали хлестать паренька по лицу, по этим глазам, горящим ненавистью.