…Вся группа, как по команде, повернула головы на приглушенный ковром гул, издаваемый каблуками идущих в ногу людей. То, что увидели казаки, повергло их в замешательство, близкое к шоку. Спустившись по дорожке парадной лестницы, через холл на выход с сумками и кейсами в руках в колонну по двое прошла, числом не менее взвода, группа каких-то… штурмовиков. Молодые парни не старше двадцати лет. Все, как один со стрижкой «под бокс». Как эсэсовцы — затянутые в черную портупею через правое плечо, черные рубашки с форменным черным галстуком, в черных безукоризненно отутюженных бриджах и начищенных до блеска высоких хромовых сапогах. На длинных рукавах красовался какой-то — не успели рассмотреть — замысловатый шеврон. Среди них выделялись двое, лет сорока, одетых так же, но, видимо, командиров. У одного из них на ухо съехал длинный запорожский чуб — оселедец…

Проводив процессию взглядом до выхода, где у крыльца стоял автобус, казаки пораженно молчали.

— Кто это?.. — оборвав тишину, приглушенно спросил Лекарев у сидящего в кресле, разморенного скукой, еще довольно крепкого на вид старика — швейцара.

— Это с Украины… УНА — УНСО…, - спокойно ответил он и, перехватив недоуменные взгляды, уже иным тоном, с долей раздражения, расшифровал: — Да ОУНовские недобитки это, последыши Степана Бандеры. У нас многие понять не могут: на кой ляд Смирнов дозволил этим, — мотнул он головой в сторону дверей, — чернорубашечникам сюда приехать?… Что они тут делают?.. Защищают нас? Да ни хрена подобного! — дедок не на шутку разошелся. — Из этих сопляков воины, что из говна пуля! Они даже на передовой, говорят, ведут себя, как на параде — красуются, не снимая своей эсэсманской формы…, держатся высокомерно, особняком…, пиж-ж-жоны! Тоже мне, вояки, мать их… — швейцар круто выругался. — Молодых «волчат», паскуды, на крови натаскивают… Каждую неделю группы меняют. Это они готовятся так. К чему только? Против кого? Свою политику здесь «обкатывают», а мы для них, как полигон!..