Ни медяка.

У меня тоже. Тогда можно проваливать обратно в нашу забытую Богом дыру.

Малец поправил сбрую на плече. Ещё четвертак «орла»

На Ларедито спустились сумерки. Из своих гнёзд в здании суда и в крепостной башне вылетают и носятся по кварталу летучие мыши. Пахнет горелым древесным углём. У глинобитных крылечек притулились дети и собаки, а боевые петухи, хлопая крыльями, устраиваются на ветках фруктовых деревьев. Товарищи по оружию шагают вдоль голой глинобитной стены. С площади доносится приглушённая музыка оркестра. Вот они миновали тележку водовоза, вот — провал в стене, где при свете небольшого кузнечного горна что-то куёт старый кузнец. Вот в дверном проёме показалась девушка, такая красивая, что всё вокруг расцветает.

Наконец они останавливаются у деревянной калитки. Она навешена на двери побольше — может, это ворота. Входящим приходится переступать через порожек больше фута высотой, дерево стёрлось от тысяч сапог там, где сотни глупцов запинались, падали и вываливались, пьяные, на улицу. Трое рекрутов проходят по двору мимо навеса у старой кривой и бесплодной виноградной лозы, где в сумерках расхаживают, покачивая головами, мелкие куры, входят в бар, где горят лампы, пригибаются под низким брусом и пристраиваются у стойки — первый, второй, третий.

Рядом стоит пожилой чудаковатый меннонит, он поворачивается и пристально их рассматривает. Тощий, с узенькой бородкой, в кожаном жилете и нахлобученной чёрной шляпе с плоскими полями. Рекруты заказывают виски, выпивают и заказывают ещё. На столах у стенки играют в «монте», из-за другого столика на рекрутов оценивающе поглядывают проститутки. Рекруты стоят вдоль стойки бочком, зацепившись пальцами за ремни, и озираются. Они громко обсуждают предстоящий поход, и старик-меннонит печально качает головой и прикладывается к стакану.