Разин вошел, снял шапку и поясно поклонился воеводам.

— Челом бьем на здравии! — сказал он.

— Милости просим! — ответил Прозоровский. — С чем пришел, сказывай!

Разин вынул из-за пояса булаву — символ своей власти, взял из рук есаула бунчук, положил их на стол и, снова поклонившись, проговорил:

— Мы бьем челом великому государю, чтоб великий государь пожаловал нас, велел вины наши нам простить и отпустить нас на Дон! А что мы с повинной идем, тому в знак принесли мы пушки: пять медных и шестнадцать железных, да пленных своих, что в боях забрали. На том челом бьем!

Прозоровский встал и сказал Разину:

— Государь, по своему милосердию, вины ваши с вас снял и позволил вас на Дон отпустить. Только допрежь вы должны свои морские струги отдать. Мы вам легкие в обмен дадим.

— Ваша воеводская воля! — смиренно ответил Разин.

— И еще заклясться должны, что больше на Руси воровским делом заниматься не будете, а станете царю прямить!

— Мы и так супротив царя не шли!

— Ну, Господь с вами. Государь вас милует, а что сделаете впредь, то и теперешнее помянется!

На этом и кончилась церемония. Воеводы встали со своих мест и вместе с Разиным пошли осмотреть пушки и пленных.

— Да неужто тут и все пушки? — удивился князь Прозоровский, увидя всего двадцать одну пушку.

— По моему взгляду, до сорока пушек было, — сказал Львов.

Разин нахмурился и взглянул на воевод исподлобья.

— Всех пушек отдать не можно, — ответил он угрюмо, — как пойдем по степи от Царицына до Паншина, пушки и нам нужны станут. Всякий народ там гуляет. В Паншин прибудем и пушки отошлем!

Воеводы переглянулись, но они стояли в тесном кругу казаков и промолчали.

— А что же служилых людей не отпустили?

— А нешто мы их держим. Пущай идут. А неволить не можем!