В толпе слушателей послышались завистливые вздохи.

— Что и говорить: житье! — раздался чей-то голос.

— Ни тебе бояр, ни тебе воевод. Живи! — подхватил другой, а стрелец все продолжал свой рассказ:

— Кафтаны на них все из бархату либо их парчи, а на шапках камни самоцветные. Горят…

— Родимые, пропустите, Бога для! — послышался жалобный бабий голос. — Дыхнуть не могу! Затиснули! Оставь, озорной! — завизжал тот же голос.

— Го-го-го! — загрохотали кругом.

И среди общего гама резким фальцетом раздавалось пение слепца:

А и край было моря синего, Что на устье Дону-то тихого, На крутом, красном бережку, На желтых рассыпных песках, А стоит крепкий Азов-город Со стеною белокаменной, Земляными раскатами, со рвами глубокими И со башнями караульными…

В это же время, в середине города на площади, подле церкви, в приказной избе сошлись воеводы астраханские, князья Иван Семенович Прозоровский и Семен Иванович Львов, оба в дорогих кафтанах, в высоких гарлатных шапках с тростями в руках. Тут же, в избе, подле аналоя, что стоял перед образом Спаса, сгорбившись, сидели на лавке поп в подряснике, два дьяка приказных, подьячий, пожилой казак, Никита Скрипицын, и бритый перс, купец Мухамед-Кулибек.

— Будут ли? — после долгого молчания спросил тревожно князь Прозоровский.

— И нетерпелив ты, князь! — с укором ответил воевода. — Как же не быть ему, ежели он за мной следом прошел! Коли вот и ему, — он указал на Скрипицына, — сказал и ко мне двух аманатов прислал. Тебе вот, Мухамед, — обратился он к персу, — за сына придется выкуп дать. Пять тысяч! Говорил им. Не слушают!

Перс сложил на груди руки и поклонился:

— Буду давать! Один сын, одна голова! Казны не жалко! Не давай казны, убьют.