— Роб, — тихо произнес старый фермер, — у меня сидел шериф. Ему было неприятно, что ты не зашел.

Молодой человек сел на постели. На лице его отражалась сильная душевная боль.

— Не обижайся, Олсен, не хотелось никого видеть.

Олсен Джеф глядел на своего воспитанника. Характерное лицо настоящего мужчины: орлиный нос, густые непокорные пряди, большие черные глаза, четко очерченный энергичный рот. Будь у Робина какое-нибудь бледное, туповатое лицо, так и не беда бы, что трус. А тут и лицом, как говорится, вышел, и фигура на загляденье — плечистый, подтянутый, разве что длинноват слегка.

— Что произошло, Роб?

Горло парня перехватывали спазмы, но он заставил себя выговорить:

— Побили.

— Почему? Ты дал себя обидеть?

— Я трус! — Робин вскочил и заходил по комнате. — Я болен, Олсен! Видно, тут уже не просто трусость. Когда меня обижают или кто-нибудь хочет ударить, знаешь, прямо руки отнимаются.

Олсен задумался. Потом поднялся и двинулся вниз по лестнице.

— Иди за мной! — мрачно произнес он.

В комнате, откуда недавно ушел Паттерсон, Олсен сел за стол и зажег лампу.

— Сядь, Робин.

— Что ты хочешь?

— Хочу рассказать тебе всю правду. Может, лучше бы и не рассказывать, но так дальше нельзя. Нет больше сил.

Олсен выдвинул один из ящиков письменного стола, порылся в нем и вытащил большие старомодные серебряные часы с крышкой. Крышка щелкнула.

— Вот твоя мать, Робин.

С фотографии, изящно вставленной в крышку, глядела красивая молодая женщина с печальными глазами. На руках она держала ребенка. Робин вглядывался в фотографию со странным ощущением.

— Ребенок — ты, — подтвердил Олсен. — Тебе тут два года.

— А отец? — голос Робина задрожал от волнения, в горле пересохло. — Кто мой отец?

Старик, ни слова не говоря, подошел к окну, поглядел на тихие ночные поля.

— Кто мой отец? — нетерпеливо повторил Робин.