– Тише, малый! – зашипел толстяк. В его розовой пухлой лапище вдруг оказался тяжёлый, судя по размерам, пистолет-кольт, какой бывает у полицейских, но с хитро пристроенным глушителем. – Тише, а то враз мозги повышибаю. Мне все права даны. Ишь, шустряк! Куда ты попал и что будешь делать – я и сам знаю. А может, и ты узнаешь… завтра. Пока же веди себя примерно. А ежели ещё раз хай подымешь – пеняй на себя, нянчиться с тобой никто не будет… – Он помолчал. – Ты вроде парнишка неплохой – как мне говорили, – и я тебе только добра желаю. Потерпи, все узнаешь в своё время. – Чтобы подтвердить, что он желает Гекатору только добра, толстяк даже опустил кольт немного пониже, так что глушитель глядел Гекатору прямо в колени. Дурнота прошла, но задёргалась, заныла коленная чашечка на правой ноге. Несмотря на мирные слова, Гек остро почувствовал, что толстому нетрудно убивать и что Гек значит для него не больше крысы. Рисковать в неясной ситуации было совсем ни к чему. Он осторожно покивал головой:

– Так бы сразу и говорил… А то взяли, повезли, кто да что… Войди в моё положение – откуда я знаю, может, ты не наш?

Но толстяк не клюнул:

– Ваш, наш… Давай-ка, шлёпай впереди меня. Сейчас ляжешь спать – я покажу где, – а то завтра дел много.

Весь диалог шёл на бабилосе, Гек верно угадал земляка, но последняя фраза прозвучала на английском. И ни разу больше не слышал Гек от своего нового хозяина ни единого слова на родном языке.

Так Гек оказался в положении рабочей скотинки на подпольной фабрике по очистке и переработке опиума в героин. И не ведал он, что здесь суждено ему было проработать, просуществовать два долгих месяца. Что ж, и это жизнь… Но по представлениям Гека она была немногим лучше смерти.

«Что же случилось, ну что?» – эта мысль беспрестанно мучила его, и она же, внушая слепую надежду, удерживала от безрассудных поступков. Он прикинул, что мог бы, пожалуй, застать врасплох и заделать толстого, но слишком много риска, да и зачем?