Днем солдат как солдат. А наступают сумерки, он что курица — ничего не видит! Поразив сначала немногих, «куриная слепота» быстро расползлась по всему батальону. Комбат встревожился, доложил по команде. На следующий день с утра появились врачи. Походили, посмотрели, пошли докладывать выше, а когда в батальоне из посторонних никого не осталось, к Заикину подошел пожилой солдат с избитым оспой лицом:

— Довелось мне пройти всю империалистичну, а за ней и гражданку. Так и тогда не однажды донимала нашего брата эта самая слепота. И что думаешь, комбат? Сами мы ее одолели, проклятущую.

Заикин, сощурившись, внимательно посмотрел солдату в глаза.

— Ну-ка расскажи, как это вы ее?

Пригладив закопченные усы, солдат чмокнул обветренными губами.

— Как тебе сказать. Стреляли ворон да грачей и ели ихнюю печенку. Сырую. Пакость, не всякий проглотит, а помогала.

— Сколько же их надо, этих ворон?

— Считай, по две-три на каждого.

— Ого! Где же их столько взять?

— В том-то и дело, что немного их здеся. Но кое-что есть. Вон, гляди, как хлопочут над гнездами. Позволь, командир. Надо попробовать. Сама эта паскуда не отступится.

Комбат, естественно, не возлагал больших надежд на такое врачевание, но солдату все же уступил. «Не корысти ради печется. Да и есть же народные средства. Почему бы не попробовать?»

— Ладно. Только смотрите там. Без баловства.

По-стариковски повернувшись и переваливаясь с боку на бок, солдат зашагал по траншее в расположение своей роты. И скоро, нарушая тишину, то в одной, то в другой рощице послышались одиночные выстрелы. Несколько дней постреливали и спозаранок, но Заикин делал вид, что не замечает этого, о разговоре с солдатом никому не говорил, командиру полка не докладывал. «Хватает у него своих забот», — решил он.