Вскоре жарче стало пригревать солнце. Радуя глаз, дружно пошли в рост травы. По указанию командира полка в солдатский котел обильно повалила крапива, а затем и щавель. Может, это, а может, и воронья печенка свое дело сделала. Спустя десяток дней слепота стала отступать.

Тяжкая окопная жизнь просветлела. По вечерам, когда вокруг стихало, то в окопе, то на артиллерийской позиции стали собираться группками солдаты. Один с цигаркой в рукаве прижмется к неостывшей земле, другой привалится спиной к волглой стенке окопа, третий подопрет плечом пробудившееся деревце — и польется песня. Негромкая, протяжная, с грустинкой, и на душе становится легче. А как-то на днях Заикин услышал совсем новую:

За горами горы — дальние края, Синие просторы, реки да моря, Но на всей планете, сердцем знаю я, Всех милей и краше Родина моя.

Несколько басов тянули с натугой, а над ними, взвиваясь ввысь, звенел тенорок:

Мы Отчизну нашу бережем, как мать, За нее готовы жизнь свою отдать. За страну родную мы готовы в бой, Только с ней навеки связаны судьбой.

Защемило сердце.

— Эта откуда появилась? — спросил комбат у ординарца Кузьмича. Тот помедлил, видно, вспоминал, приходилось ли где слышать раньше.

— Должно быть, затянули те, которые прибыли из госпиталя.

Когда, не зная покоя ни днем ни ночью, вгрызались в землю, Заикин думал, что было бы самым большим счастьем упасть где попало и досыта выспаться, а вот теперь, когда уже можно выкроить минуту да отдохнуть побольше, он этого себе не позволял. А тут, вдруг расслабленно опустившись на приступок, уснул.

— Пойдем в блиндаж. Отдохни. Сколько вот так? — обратился Кузьмич.

Заикин очнулся.

— Кто-то зовет? — поднял он голову.