— Никто не проболтается? Люди крепкие?

— Будьте покойны. Что ни человек — твердый камень. А это вы здорово придумали! Можно сказать, высшая коммерция! Я бы и ни в жизнь не удумал такого. — Коняхин хохотнул тихим смешком. — Другие-то купцы так начисто из города хлеб повывезли.

— Ты им больше верь.

— Право слово, вывезли! Вот святой крест! — Коняхин торопливо перекрестился. — У меня верные люди.

— Вывезли, не вывезли — их дело. У них на плечах головы, у меня тоже не горшок глиняный.

— Табуны конские да и все гурты скота отогнать бы подальше, в степя, к киргизским баям... И потом, вам, конечно, виднее, но ежели касаемо моего суждения, надо бы покамест спиртовой завод прикрыть.

Стрюков снова внимательно и вместе с тем со скрытой недоверчивостью взглянул на приказчика: кто его знает, что таит на уме этот проворный, всезнающий плут? Сомневаться нечего — завелись у Егорыча деньжата... Ну и что из этого? На то и коммерция. Узнать бы, что сейчас его так беспокоит? Может, и вправду так предан хозяину, что только об его интересах и думает? Но нет, не верится! Каждому своя рубашка ближе к телу. А что касаемо революции, тут Коняхин сродни любому купцу.

— По-твоему, что же выходит — всю коммерцию побоку?

— Помилуйте, да как же можно такое, Иван Никитич! — взмолился Коняхин. — Как раз наоборот! Ежели расчет держать на будущее...

И он заторопился, заспешил...

Да, видать, и у Коняхина страх к печенкам подступает, заговорил о революции — и лицо стало серым.

— Что, может, и ты поджидаешь, пока побегу? — насмешливо обронил Стрюков.

— На шутку не обижаются, Иван Никитич.

Стрюков вдруг нахмурился.

— А я не шучу. Заяц жрет капусту, зайца — волк, а на волка есть охотник. Так-то. Ну-ну, давай дальше. Только не тяни, валяй так, чтоб коротко и ясно.