Видал вон трутся?! У всех записочки в кармане". Он кивает головой на дверь с табличкой: "Начальник Учебной Части", около которой жмется кучка офицеров в щеголеватых хромовых сапогах и сшитых на заказ кителях. Вид у них, действительно, отличается от фронтовых офицеров. "Так, так... А куда здесь, собственно, голову пихать? Чтобы не просчитаться..." - опрашиваю я. "Ты какие языки знаешь?" "Немного немецкий, немного английский. Русский кое-как..." "Не будь дураком и говори, что знаешь только английский. Английское отделение лучше всего", - поучает меня будущий венгр. Из разговоров приблизительно выясняется, что таинственное учебное заведение готовит кадры для работы заграницей. Название этого учебного заведения никто из новичков толком не знает. Поболтав с офицером-летчиком, слушателем Военно-Воздушной Академии имени Жуковского, который, пользуясь какими-то сильными связями, пытается добиться своего перевода с 111-го курса Академии на первый курс загадочного пансиона я убеждаюсь, что место это действительно привилегированное. В продолжении последующих дней я заполняю многочисленные анкеты, щупающие мое прошлое до десятого колена и вопрошающие нет-ли у меня родственников или знакомых заграницей, нет-ли у меня родственников на "территориях, временно оккупированных гитлеровскими захватчиками", не принадлежал ли я к антипартийным группировкам или не собирался ли я им сочувствовать, не сомневался ли я в правильности линии Партии. Вопросов, интересующихся моими возможными отрицательными сторонами, гораздо больше, чем вопросов о положительных качествах, доступных человеку. Все эти анкеты я уже привез в запечатанном пакете из Ленинграда, но тут мне дают их заполнять снова. Я помню скандал с анкетой, которую заполнил для институтского Спецотдела один из моих бывших товарищей - студентов. На вопрос о дате рождения он ответил: - "1918 год". На последующий вопрос: "Чем Вы занимались в момент революции в 1917 году?", он четко написал - "Был на подпольной работе". По этому поводу его несколько раз вызывали на собеседование в НКВД.