Он недоуменно смотрит на меня, наверно думая что меня спросить - "стол" или "окно", затем спрашивает что-то по-русски, я отвечаю по-немецки. Майор-экзаменатор снова по-русски, я опять по-немецки. В конце-концов майор не выдерживает, смеется и, предлагая мне стул, спрашивает: "Где это Вы, капитан, так наловчились?" Я вынимаю из кармана мои документы доармейского периода, каким-то чудом сохранившиеся у меня, и кладу их на стол перед майором. "Ага, вот это замечательно", - говорит он, - "А я сначала подумал, что Вы немец. Так я Вас сразу проведу к полковнику". Через вторую дверь он проводит меня в соседний кабинет и представляет начальнику Управления Кадров: "Товарищ полковник, вот верный кандидат! Насчет языка можете не беспокоиться - он меня уже напугал. Я думал - диверсант". Он оставляет на столе папку с моими бумагами и удаляется. Полковник действительно не беспокоится о языке. Он сразу начинает моральную обработку. Для офицеров очень важна и строжайше проверяется морально-политическая характеристика. "Так вот, капитан Климов", - начинает полковник. - "Мы хотим послать Вас в очень ответственное и привилегированное Высшее Учебное Заведение Красной Армии". Тон у полковника явно торжественный. "Чтобы Вы поняли меня - я обрисую Вам ситуацию", - продолжает он. "Москва требует от нас ежемесячно определенный контингент кандидатов. Мы посылаем их в Москву, все они там проваливаются ко всем чертям и затем их нам с ругательными письмами возвращают обратно. Этих неудачников мы затем отправляем в штрафные роты", - как бы попутно замечает он, бросив на меня многозначительный взгляд. Хлопнув ладонью по пачке украшенных двойной зеленой линией бумаг на столе, он продолжает: "Москва ежедневно бомбит нас шифровками - давайте людей! А их у нас нет. Это одна сторона дела! Теперь другая сторона. Вы с КУКСа, там много людей с подмоченным прошлым. Я не спрашиваю Вас, какой у Вас хвост - подмоченной или нет. Во всяком случае Вы должны быть безупречно чистым.