Но крысы не было.

Хулиган, однако ж, не отрывал взора от земли. Слишком хорошо он познал ужасность крысы, в избытке нахлебался неиссякаемого крысиного страху, чтобы само отсутствие грызуна не оказалось для него важнее наисладчайших голосов и дуновений мира, — нет, все остальное являло собой лишь орнамент, крыса или отсутствие крысы — вот что было важно! И слух бандита был настроен исключительно на слабые шорохи, схожие с шурканьем, а глаз воспринимал только формы, напоминающие крысиные, и поминутно у него возникало ощущение, будто вот, он уже различает… вот, уже угадывает… почти что слышит и осязает это шмыг, шмыг, шасть, шасть, шурк, шурк…

Но крысы не было.

А ведь немыслимым казалось, чтобы грызун, столько лет в столь тесном и мучительном союзе с особою его пребывавший, соединенный с его особой в истязательную систему, привыкший к его особе более, чем когда-либо какое-либо животное привыкало к человеку, — немыслимым казалось, чтобы грызун (нельзя еще забывать о такой вещи, как слепая привязанность животных) мог оторваться от него, исчезнуть, отступиться — просто так, здорово живешь…

Но крысы не было.

Когда же вдруг что-то продолговатое стремительно промелькнуло по краю большого солнечного пятна и скрылось…

Неужто крыса?

Гуляка водил туда-сюда, шарил взором, не будучи абсолютно уверен, но опять что-то зашуршало в сухой листве.

И опять — неужели крыса?

Да, почти наверняка — крыса.

Он — шаг, а за ним — шмяк

Верный друг крыса!

Он — прыг, а за ним — шмыг

Верный друг крыса!

Хулиган бросился к дереву, притаился в дупле, а крыса бросилась в кустарник, притаилась в кустах. Но дупло не обещало надежной защиты — невменяемый грызун, ослепленный светом дня, исторгнутый из подвальной тьмы, мог шмыгнуть под ноги, юркнуть в штанину.