— Даже не успел попробовать, Фа, ни одного зернышка не съел.

Землянка, зиявшая на половине высоты холма между вымоинами, прорытыми весенней водой, походила на раскрытый в зевке рот. За поворотом холма были развалины еще трех землянок, которые Хустито, Алькальд, два года тому назад взорвал динамитом. Хусто Фадрике, Алькальду, хотелось, чтобы у него в деревне жили в домах, как господа. Он все приставал к дядюшке Крысолову.

— Я даю тебе дом за двадцать дуро, а ты воротишь нос. Чего же тебе надо, в конце-то концов?

Крысолов обнажал гнилые зубы в неопределенной улыбке, глуповатой и вместе с тем хитрой.

— Ничего, — говорил он.

Хустито, Алькальд, начинал сердиться, а в таких случаях фиолетовая бородавка, украшавшая его лоб, уменьшалась прямо на глазах, словно живая.

— Ты что, не желаешь меня понять? Я покончу с этими землянками. Так я обещал сеньору губернатору.

Крысолов только пожимал широкими своими плечами. Потом, в кабачке, Дурьвино говорил ему:

— Ты с этим Хустито поосторожней. Он человек опасный, сам понимаешь. Хуже крыс.

Навалившись на стол, Крысолов свирепо вперялся в него рыжеватыми бегающими зрачками.

— Нет, крысы, они добрые, — говорил он.

На самом-то деле имя Дурьвино было Бальвино, но односельчане прозвали его Дурьвино, потому что после двух рюмок на него находила злая дурь. Кабачок его был тесный, грязный, с цементным полом — стояло там с полдюжины дощатых столов со скамьями по обе стороны. На обратном пути с речки Крысолов заходил сюда съесть пару жареных, политых уксусом нутрий да полковриги и выпить два стакана кларета. Остальную добычу забирал Дурьвино, по две песеты за нутрию. Пока Крысолов ел, кабатчик обычно сидел с ним рядом.

— Когда люди недовольны своим житьем, они подымают бучу, так ведь, Крысолов?

— Верно.

— А ежели они своим житьем довольны, всегда находится бездельник, которому взбредет чем-то еще их осчастливить, вот он и подымает бучу ради них. В общем, не соскучишься, так ведь, Крысолов?